"Ремесленник ставит перед собой выполнимую задачу, а художник – невыполнимую"

В гримерке Областного дворца культуры  народный артист России Владимир Коренев пьет кофе. Через полчаса должна начаться церемония закрытия проходившего 3 сентябрьских дня во Владимирской области  кинофестиваля «Владимирская вишня» с его участием.

Первой серьезной работой в кино для него стала роль Ихтиандра в фильме  «Человек-амфибия», принесшая всесоюзную славу.

Фото с сайта bit2bit.org

С тех пор, пройдя через все ее радости и искушения, актер демонстрируют непривычную для артиста верность однажды сделанному выбору. Более пятидесяти лет он работает в одном театре – им. Станиславского, и более пятидесяти лет любит одну женщину –  жену. Актер в ожидании выхода на сцену поделился с zavladimir.ru мыслями о фестивале, семье, искусстве, жизни и смерти:

- Как-то я  участвовал в съемках в маленьком городе Алтайского края. В них был перерыв:  другие актеры разъехались, а я остался. Меня поселили в местном «люксе»:  отдельной комнатке, где даже были туалет и раковина, чтобы помыться. В центре городка были торговые ряды с тремя магазинами. Напротив – старенькая церквушечка. В этом городке не было видно детей, не было шума и гама.

Однажды утром я зашел в эту церквушечку: там было пусто, и в этой пустоте старенький батюшка проводил службу.  Я зашел вечером: стояли две старушки и священник служил только для них. После службы он вышел и сел на лавочку, я присел рядом и сказал: «Вот с утра в церкви никого не было, а вечером – только две старушки, а вы все равно службу вели…». Он помолчал и сказал страшную фразу: «Они, кроме Бога, никому не нужны». Вот так и мы должны относиться к своему делу: хоть две старушки.

Я сегодня был на встрече во Владимирском доме ветеранов. Всем, кто был на ней, за семьдесят, самой старшей – девяносто пять. У них роскошный хор, одна женщина, которой за девяносто, не только поет, но и сочиняет частушки. Я получил большое удовольствие.  Нередко  бываю на таких встречах, но в этот раз ушел без тяжелого чувства, которое обычно вызывает брошенная старость.  Долго с ними разговаривал:  не стал их смешить, веселить, просто общался. Почувствовал, что им не нужна такая терапия.

- Как вы оцениваете фестиваль и семейное кино, которое он представляет?

- Я рад, что участвую в таком хорошем и добром деле. Мечтаю о том, что фильмы для детей начнут делать не просто опытные ремесленники, а  художники. Разница между ними в том, что ремесленник ставит перед собой выполнимую задачу, а художник – невыполнимую. И если художник в достижении своей дойдет до половины, он все равно окажется дальше  ремесленника, который дошел до конца. Эту разницу нельзя замерить, но она есть. Это и есть искусство.

- Почему в нашем кино становится меньше и ремесленников,  и художников?

- Потому что начинается поточное производство. Телевизионный ящик со ста каналами надо кормить каждый день. Он, как дьявольская печь, в которую бросают творческие судьбы. Туда улетает наша молодежь, которую заманивают большими деньгами. Они снимают сериалы по лекалам, ведь там уже подсчитали, через сколько секунд должна быть стрельба и убийства, чтобы не потерять зрительское внимание.

- Но вы же участвуете в подобных проектах?

- Нет, я выбираю. От проектов, где стрельба и всякая пакость, я отказываюсь.

- Но участвуете в других телевизионных проектах, которые редко дотягивают до высокого художественного уровня?

- Понимаете, какая штука, всегда есть надежда, что получится нечто стоящее. Смотришь на  историю режиссера, сценарий, прикидываешь…

- Как часто Ваши надежды оправдываются?

- Не очень часто.

- Многие люди, которые смотрят подобные сериалы, например, моя мама, они подсознательно думают, что раз в проекте снимаются хорошие актеры, значит, и проект хороший. А это не так.

- Я расскажу, как  на самом деле это делается. Когда ко мне приходят с вопросом: «Почему Вы снялись в этом, творчески неудачном, сериале?», я рассказываю историю.

Был такой гениальный скрипач Джордже Энеску, румынский Паганини. Как-то к нему приходит молодой и бездарный скрипач  и говорит: «У меня сложное положение, нет денег. Завтра  у меня концерт, на который никто не придет. Я Вас очень прошу, подыграйте мне на рояле». Энеску отвечает, что он  хороший скрипач, но плохой пианист. Просящий говорит, что это неважно, все равно будет полный аншлаг только из-за его присутствия. Тот, добрый человек, согласился. Пришел на концерт и вспомнил, что никого  не попросил переворачивать ему ноты. Увидел в зале знакомого, блестящего пианиста, обратился с просьбой ему помочь. Пианист сказал: «Для Вас, маэстро, всё, что угодно!».  На следующее утро газеты вышли с такой формулировкой: «Господа, которые присутствовали на вчерашнем концерте, вероятно, вынесли из него странное впечатление. За роялем сидел тот, кто мог бы великолепно играть на скрипке; ноты переворачивал тот, кто мог бы прекрасно играть на рояле, а на скрипке играл тот, кто великолепно мог бы переворачивать ноты».

Приходит ко мне режиссер с заведомо провальным сценарием и начинает уговаривать, как этот скрипач. Я прямо не отказываю, но говорю, что стою дорого и называю какую-нибудь чудовищную сумму. Он извиняется и уходит. Проходит неделя. Мне звонят и говорят, что согласны. Тут уж мне деваться некуда. Но в начале  всегда есть надежда, что ты своим умением поможешь проекту, и получится что-нибудь стоящее. Но такое бывает очень редко.

- А как Вы определяете не общую, а свою личную творческую удачу или неудачу?

- Кто-то сказал, что «пораженье от победы ты сам не должен отличать». Это лишь красивая фраза. На самом деле,  ты всегда знаешь, получилось или не получилось.  И  замечаешь  это быстрее зрителей. И больше всех переживаешь. Если в молодости не обращал внимания, то теперь, когда в зале сидят ученики, неудобно играть плохо.

- Вы стали больше работать над ролью, чем в самом начале творческого пути?

- Меньше, поскольку нужно меньше затрат. Интуиция у актера, у художника – это компьютер, который ты годами загружаешь, а потом нажимаешь на кнопку, и она выдает тебе результат.  То, над чем я раньше мучился, теперь делаю моментально. Больше всего времени трачу на главное: на разрешение смысла, на выстраивание сверхзадачи. Всякое стихотворение, картина – это всегда автопортрет. Искусство тем и хорошо, что не надо ни за кем становиться в очередь. Ты должен быть один такой. Дактилоскопический рисунок человеческой индивидуальности – это и есть самое дорогое, что есть в искусстве.  Каждый в нашем деле рассказывает о себе. И чем ты ближе к себе, тебе дороже твое высказывание.

Фото с сайта bezformata.ru

Фото с сайта newtimes.ru

Фото с сайта aif.ru

- Значит, с возрастом Вам стало интереснее работать?

- Да, это правда. В молодости хотелось славы и денег. А сейчас уже другие задачи. Сейчас я понимаю, что  уже «с ярмарки еду»  и думаю, что главное – это оставить доброе в памяти тех, кто рядом.  Я раньше  не думал о смерти, я и сейчас, в общем-то,  не думаю. Но, как ни крути, это такое событие, с которым ничего рядом не стоит. Когда умер Миша Козаков, я  пришел на прямой телеэфир, ему посвященный. И там начались обсуждения, как его женщины будут делить наследство. Хорошо, что это был прямой эфир, и я смог сказать: «Ребята, вы сошли с ума. Мы говорим о человеке, которого не стало. Человеке, который меня удивлял. Он мог бы стать нарциссом, у него было все: красота, слава, талант. Но он пошел дальше: занимался режиссурой, знакомил людей с поэзией. Скажите ему «спасибо» хотя бы за то, что он снял такой фильм, как  «Покровские ворота». И он населил его добрыми людьми, такими же, как был он сам».

- Поэтому Вы пошли преподавать?

-  Да, я преподаю, руковожу  театральным факультетом. Мои ученики работают во всех московских театрах. Я не миллионер, не политик, у меня есть только этот способ влиять на мир­­ — через своих учеников. Вот я выучу этих двадцать пять человек, потом они – своих  учеников. Такая геометрическая прогрессия, в центре которой я нахожусь.

Фото с сайта marya.ru

- Что важнее всего передать по этой цепочке?

- Базовые вещи – честность и порядочность. К концу курса у них лица меняются, взгляд становится другим. Появляется здоровое чувство юмора, спокойный взгляд  на мир без суеты и чинопочитания. Я их учу, что и начальник может быть самым глупым человеком. Я общался с академиком Ландау. Он очень боялся чиновников и, чтобы преодолеть страх, придумал такой способ: заходить в кабинет и воображать, будто на голове у хозяина кабинета сидит курица. Страх уходил.

Режиссер Иван Пырьев женился на моей однокурснице, которая была младше его на сорок лет. Вместо того, чтобы ввести ее в свою компанию, он начал общаться с нами, молодыми. Мы завороженно слушали его рассказы. Например, рассказывал о своей поездке в Мексику, ставил пластинки с их музыкой: «Вы только послушайте! Они же поют, как молятся!».

Однажды мы с ним оказались в санатории ЦК партии. Огромный,  с шикарным пляжем, отдыхают всего пятнадцать человек, все серьезные с серьезными разговорами. Тоска смертная. Вижу, по пляжу идет компания. Мужик лет пятидесяти:  волосы дыбом с проседью, как будто на гвоздик закрученные. Нейлоновая рубашка, прозрачная как стекло, и мятый галстук с обезьяной, висящей на лиане. Он в одной руке несет шахматную доску, а в другой – авоську с бутылкой водки, стаканчиком и банкой соленых огурцов.

Другой,  лет тридцати пяти, играет на маленьком саксофончике из «Детского мира». Сели и стали играть в шахматы: кто выигрывает, тот рюмку выпивает. Весь пляж на них косится. Я гадаю, кто такие, что за люди – чужих сюда не пускают. А Пырьев говорит: «Володя, это академик Ландау, я вас познакомлю». Вечером Ландау сказал мне фразу, которую я запомнил: «С детства не люблю солидных людей. Если человек – солидный, значит, чего-то не хватает: либо ума, либо сердца». Вот такое здоровое отношение к миру я хочу передать своим студентам.

- Такая солидность приписывается, скорее, ученым, чем актерам. Публика  именно от них и ждет «скандалов и интриг».

-Знаете, как шутят: артист – это человек, который имеет огромное количество недостатков, которые в сумме дают огромное достоинство. Если мы бы не хулиганили, не веселились, то не могли бы вкусно рассказывать о жизни. Компания очень важна, талант заразителен. Например, как интересно было с Жорой Бурковым. Мы три года прожили в одной квартире в общежитии. Он с семьей, я с семьей,  и замечательный актер Алексей Глазырин. Повеселиться все любили.

Однажды Жорка меня спрашивает, гнал ли я когда-нибудь самогон. Я отвечаю, что нет, но тетки все мои гонят. Жора интересуется, что же для этого надо. Я вспоминаю: «Нужна большая кастрюля, маленькая кастрюля, тазик, сахар и дрожжи». Жора возмущается: «Я не понимаю, чего мы стоим». Купили мы кастрюлю на 25 литров, поставили. Прошла неделя: пахнет хорошо, над  ней пьяная мушка летает, но я вижу: убывает. Жора говорит: «Это естественный химический процесс». Ночью слышу, босые ноги шлепают на кухню: он стоит с кружкой, ловит мой взгляд и говорит: «Вовка, ты не представляешь, как вкусно».

Но тогда это не было главным. Главным  было то, что он был прекрасным артистом, причем без театрального образования,  очень много дававшим зрителю, и зритель его за это любил.

- Сегодня мысль, что искусство должно нести что-то зрителю, теряет популярность. Творчество молодых часто сводится к эксперименту над формой, а про содержание как-то забывается. Как Вы относитесь к этому стремлению удивить?

-Григорий Байджиев, которого я считаю своим учителем, один из крупнейших мировых театроведов, так ответил на мой вопрос о формальном искусстве: «Володя, Вам когда-нибудь приводилось крутить детскую игрушку – калейдоскоп? Возможное количество сочетаний этих стекляшек – несколько миллионов. Но интерес сохраняется минуты, потом становится скучно, потом – страшно». Потому что форма, лишенная человеческого содержания, начинает работать со знаком «минус». Молодость склона к экспериментам, и это хорошо. Но за этим всегда должна стоять какая-то другая цель: не просто поразить,  а рассказывать какую-то правду, которую еще не сказали.

- Как Вам удалось, будучи артистом, сохранить верность однажды выбранному театру и создать такую крепкую семью?

- Я тут недавно читал перед сном евангелие от Марка. Там есть история о фарисеях, которые пришли к Христу и спросили: «По завету Моисея, если старший брат умирает, на его жене женится младший. Вот один за другим умерли семь братьев, и каждый женился на ней, то чьей же женой она будет, когда будет общее Воскресение?». Понятно, что провокация. Он дал ответ: «Там все будут по отдельности».  Это меня испугало.

Фото с сайта zn.by

Смерти еще никто не избежал, но, если и там ты будешь один, зачем это счастье? Вот сейчас в гримерку заглядывала моя жена. Это моя любимая женщина, мы с ней прожили более полувека. Не хочу с ней «по отдельности». Я ее и сюда привез, потому что мне страшно, когда ее даже один день не вижу. Я не хочу с ней расставаться. Поэтому  надеюсь, что Марк был не прав.

 Анна Решкова, zavladimir.ru

Фото автора  и с указанных сайтов

Поделиться: