Виктор Бычков: «Художник должен раствориться в мире, который творит»

В преддверии юбилейной выставки заслуженный художник России Виктор Бычков рассказал редакции zavladimir.ru  о своем творчестве и взглядах на судьбы русской провинции.

На входе в мастерскую заслуженного художника России Виктора Бычкова гостей встречает резной деревянный наличник, просто прислоненный к стене. Такие еще лет двадцать назад украшали любой, даже самый бедный, деревенский дом, а сегодня их все чаще заменяют на безликие стеклопакеты.

В центре мастерской – холст большого формата – приблизительно четыре на два метра. Он завешен тканью.

Увидеть его, а также  понять, что символизирует наличник, смогут посетители персональной выставки художника «Притяжение Родины» с 14 октября по 6 ноября во владимирском Центре пропаганды изобразительного искусства:

– Это, скорее, не центральная, а завершающая работа, подводящая итог большому периоду моего творчества. А начался он больше двадцати пяти лет назад. В 1988 году я окончил Академию художеств в Петербурге, тогда еще Ленинграде. Мне повезло учиться у настоящих классиков советского искусства: Моисеенко, Мыльникова, Угарова, Непринцева… Вернулся во Владимир. На выставке будет представлена и моя первая работа «Родня», написанная как раз после возвращения, и участвовавшая в зональной выставке. А потом наступил период хаоса и безвременья, лет пять вообще не было никаких выставок, художники стали никому не нужны. Главная цель была у всех одна – выжить.

– Вы думали о том, чтобы сменить путь художника на более соответствующий запросам того времени?

– В Петербурге я работал в охране Монетного двора, и мне даже предлагали стать комендантом Петропавловской крепости. Долго уговаривали, но я отказался, сказал, что буду художником. Меня так называли еще в детском саду. Лет в семь я уже знал, что буду художником. И знал это точно.

– Был соблазн остаться после учебы в Петербурге, все-таки отечественный центр художественной жизни?

– Моя родина – Ковров. Я целенаправленно ехал учиться в Академию художеств, чтобы вернуться. Даже родителям обещание дал. И сдержал, хотя мне предлагали там остаться преподавать. И не пожалел ни разу, что вернулся. Здесь я нашел свои картины, образы… Себя нашел, нашел свою тему –жизнь русской провинции. И зритель моей выставки сможет увидеть, что я хранил ей верность от первой неученической работы, созданной в 1990 году, до настоящего момента.

– Как на ваш взгляд за эти непростые годы изменилась русская провинция и деревня?

– Деревня – это родина русского человека. Без деревни не будет той России, которую мы все ценим – с ее душевностью, щедростью и теплотой. Деревня, конечно, меняется необратимо. Она становится дачная, она становится другая. Все чаще видишь пластиковые окна, сайдинги, железные заборы. Для взгляда художника – это смерть.  Когда живешь в районном городе, особенно осенью остро чувствуешь, что за тобой уже ничего и никого нет. У меня однажды по дороге на Южу машина сломалась. Всё: осень, темно, никого вокруг. А это жилые места, деревня на деревне, а людей нет. Деревня оживает летом вместе с дачниками, а осенью и зимой – пустота. Во Владимире и больших городах такого ощущения нет. В столицах нас много, мы все толкаемся, поэтому люди бодрее и веселее. И поэтому, мне кажется, искусство там другое – всё больше в формальных поисках, ближе к абстракции. Это логично. Люди уже оторваны от земли, от реальной жизни. А здесь – всё рядом: и земля, и природа, и народ.

– Ваше творчество связано только с владимирской глубинкой?

– Я благодарен судьбе, что последние шесть-семь лет у меня есть возможность участвовать в росписи храмов в разных уголках центра России. На этой картине –  вид, открывающейся с одного из барабанов Храма Успения Святой Богородицы во Флорищах. Это действующий мужской монастырь под Городцом, и это настоящая глубинка. Добираться туда полтора часа на автобусе, хотя расстояние всего 30 километров. Такая дорога – не в любую погоду проедешь. Очень большой храм. В центральном барабане я писал апостолов: восемь из двенадцати, каждый – четыре метра в высоту. А когда сняли леса, снизу они показались совсем миниатюрными фигурами. Мы жили в кельях, дважды я участвовал в крестных ходах – люди приходят в монастырь за 70 километров, иконы на плечах несут. Среди тех, кто участвует в росписи–и реставраторы, и иконописцы, и художники, и подготовщики стен. Я попал в их число благодаря Владимиру Ивановичу Некрасову, племяннику известного советского реставратора Александра Петровича Некрасова, который восстанавливал фрески Андрея Рублева в Успенском соборе. Через эти поездки для меня открылась другая Россия. Мы работали во многих потрясающих местах: Выкса, Ставрополь, Саратов… А в Малыгино, это наш Ковровский район, я сам «от и до» расписал часовню. После выставки опять отправляюсь в подобную поездку –предстоит большая работа в Арзамасе.

– В выездных пленэрах участвуете? Где интереснее работать: дома или в новых местах?

– Очень редко. Правда, этот год стал исключением. Был в Республике Марий Эл, участвовал в этнографическом пленэре. Местные по-настоящему чтят традиции, у них сохранились костюмы, предметы быта, обычаи. Мы их зарисовывали. Но выездной пленэр – это галопом по европам, очень поверхностное впечатление. Довелось, например, побывать на пленэре в Словакии. Это десять дней, но что за это время можно понять и почувствовать? Ты рисуешь не через душу, а через взгляд. Да, написал красивые горы, но чтобы почувствовать место как свое – это другое. Почему у Бориса Французова такие великолепные офорты? Потому что он всю жизнь свою деревню рисовал и ее окрестности. Мне легче всего пишется на родной земле.

– Как вы относитесь к Владимирской школе живописи?

– В свое время это было лицо нашего Союза художников. Эти работы впечатляют и гармонией, в них скрытой, и всплеском цвета и радости.  Конечно, я думал над феноменом Владимирской школы живописи. И, мне кажется, что важным фактором было то, что большинство этих художников прошли войну, вернулись с фронта. Поэтому в картинах столько этой радости от простой мирной жизни, такого свежего переживания ценности человеческого существования! Наше поколение, вошедшее в жизнь на рубеже девяностых, попало в серое безвременье. В это время заниматься ликованием красок было сложно.

–  А поэкспериментировать с цветом или формой хотелось когда-нибудь?

– Для меня важен не цвет как таковой, а образ, человек, идея. У меня долго зрела идея картины, созданной вокруг образа колодца. Обычно, когда попадаешь в деревню, колодец – это центр притяжения: здесь встречаются, общаются; он служит для местных доской объявлений. Я собрал целую коллекцию таких объявлений: записывал их, снимал или забирал, когда было возможно. Потом, наконец, встретил подходящий под мой замысел колодец. Приклеил объявленьица на него  и написал картину. Я в этом увидел символ русской деревни: покосивший колодец и объявления, в которых обещали «новую жизнь», «квартиру в Москве — бесплатно», «лучшую работу – где-то далеко», и которыми дурили доверчивых жителей русской глубинки. Прошло время, этил летом проезжал — от колодца ничего не осталось.

– Вы столько лет занимаетесь одной темой. Что в ней держит — желание еще что-то понять, разгадать, запечатлеть?

– Если внимательно относиться к жизни, она все время преподносит какие-то сюрпризы, свежие образы. Поэтому я считаю, что реалистическая живопись не сравнима ни с какими перформансами, инсталляциями. Только она дает художнику возможность находить сюжеты в самой жизни. Мы ехали на автобусе на выставку в Москву. Вдоль дороги стоят обычные деревенские дома, а перед ними люди продают разное, в том числе большие пляжные полотенца, на них – доллары, чужие флаги – американские, британские. Я потом специально приехал на это место и написал картину. Резной красивый деревенский дом с крылечком, бабушка с внучкой воду берут из колодца, тут же висят полотенца, колышутся на ветру, и эти доллары американские заслоняют русскую избу. Для меня это сильный образ.

– Для вас «Притяжение Родины» далеко не первая выставка. Есть ли в ней что-то особенное?

– К этой выставке очень трепетно отношусь. С возрастом становится больше ответственности – и перед собой, и перед зрителем. Думать начинаешь, что же все-таки после тебя останется. Молодые художники подчас хотят заявить о себе, прокричать. Это неплохое желание, но нужно быть внимательным, чтобы это эгоистическое побуждение не застило другие. В идеале – художник должен раствориться в том мире, который он творит.

Анна Решкова

Фото Варвары Кузьминой

Поделиться: