Михаил Трофименков: «Хочу искупить былой снобизм»

На владимирском Межрегиональном книжном фестивале «Китоврас», завершившем свою работу в минувшие выходные, побывал Михаил Трофименков, питерский историк, кинокритик и киновед, кандидат искусствоведения. Одно это сообщение должно было повергнуть в шок и трепет интеллигентское сообщество областной столицы. Однако этого, увы, не произошло. Поэтому пока предлагаю вам познакомиться с блестящим рассказчиком Михаилом Трофименковым, способным оживлять историю и ломать шаблонное восприятие исторических персонажей. А дальше вы сами, уверена, не сможете и не захотите вырваться из плена обаяния его таланта. Читайте Трофименкова, слушайте Трофименкова, смотрите Трофименкова! Это очень увлекательно!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. «ИЗМЕНИЛ ИСТОРИИ ИСКУССТВА С КИНЕМАТОГРАФОМ»

- Михаил Сергеевич, вы потомственный искусствовед в третьем поколении. Ваш выбор профессии был навязан вам семьей или вы сами выбрали свой путь?

- Да, я выучился на искусствоведа и изменил истории искусства с кинематографом, но только после того, как получил очень хорошее историческое образование в Ленинградском университете. Образование советское было великолепное. Там такие зубры читали! Историю Смутного времени читал Руслан Григорьевич Скрынников, Северное Возрождение – Александр Николаевич Немилов, Татьяна Валерьяновна Ильина, которая открыла художника Вишнякова, читала русскую живопись XVIII века, Рудольф Фердинандович Итс читал введение в этнографию, то есть я не только искусствовед!

Очень много для меня значит фигура моего дедушки (Валентин Бродский – график, искусствовед, майор разведки, преподавал в Университете и Академии художеств, руководил секцией критики в Ленинградском отделении Союза художников. – Ред.), потому что откуда же у меня такой интерес, такое сочувствие и понимание людей 20 – 30-х годов, людей эпохи Коминтерна, о которых я много пишу. Это люди в чем-то сравнимые с людьми XVIII века или эпохи Возрождения, в том смысле как много они успевали за довольно короткую жизнь. В XVIII веке человек мог совершить пару кругосветных путешествий, написать 50 томов сочинений, 20 раз подраться на дуэли, поучаствовать в трех дворцовых переворотах, бежать из тюрьмы и умереть в 50 лет – вот такими же были люди эпохи Коминтерна.

Дедушка у меня был вынесен революцией в Петроград из Ростова-на-Дону. Он был сыном еврейского врача, рос в казачьих станицах, потому что прадед был любимым врачом в двух казачьих станицах – это к вопросу о пресловутом казачьем антисемитизме. В первую мировую мой прадед Яков Бродский был фронтовым врачом на Кавказском фронте, а затем служил профессором и возглавлял кафедру в Ивановском университете.

Дед пошел было учиться на врача, но в первый раз, оказавшись в анатомичке, потерял сознание. Уехал в Петроград, где одновременно учился у Добужинского и состоял в Пролеткульте, написал замечательную пролеткультовскую книжку «Вещи в быту». Он был человеком с множеством лиц — первым советским автомобильным дизайнером, первым главным художником Горьковского автозавода, это он в 1935 году нарисовал автомобиль «Победа» и написал в 60-е годы книгу «Как машина стала красивой», а в 1937-м стал автором первой на русском языке книги о Гойе.

- То есть вы воспринимали деда как кабинетного ученого?

- Да, но знал, что он воевал. И только сейчас, в частности, благодаря великому сайту «Подвиг народа» многое выяснилось. Дед до войны, в 1939 – 1940 годах, был нелегалом, разведчиком, объезжал Европу, восстанавливая потерянные контакты с советскими агентами, потому что профессиональных разведчиков отозвали и расстреляли в 1937 году и в 1939 году был призыв людей, которые хотя бы знали языки.

Всю блокаду дедушка не возглавлял бюро военных переводчиков в разведотделе Балтийского флота, как писал в эвакуацию своей жене, а, как стало теперь известно из его представления к первой Красной звезде, лично руководил диверсионно-разведывательными рейдами в тыл врага. Служил до 1948 года в оккупационных войсках в Германии. А потом снова вернулся к университетскому, кабинетному образу жизни, который ему был очень органичен. И так же органично все люди той эпохи переходили от творческой, интеллектуальной работы к работе боевой.

Легкость этого перехода объяснялась тем, что в 30-е годы всем вменяемым людям в мире, хотя и не сразу, стало понятно, что изменилась система политических координат, что речь уже идет не о борьбе партий, не о борьбе движений, а речь идет о борьбе с абсолютным злом – нацизмом.

К 1935 году после долгих дискуссий между Сталиным и Димитровым, который был одним из первых, кто это понял, родилась идея Народного фронта. До 1935 года идеология Коминтерна была: «Кто не с нами, тот против нас», а с 1935 года – «Кто не против нас, тот с нами». Вот эта боевая работа – это была такая же работа в защиту культуры, в защиту цивилизации, как сочинительство книг или какая-то другая творческая деятельность.

- А есть ли у вас история про вашу мать?

- Моя мама – человек, жизнь которого неотделима от Государственного Эрмитажа (Наталья Бродская – искусствовед, историк искусства. — Ред.). В этом году исполнилось 60 лет ее служению Эрмитажу. Эрмитажники — это люди особой породы. Ее преданность искусству, особенно французскому искусству, музею, товарищам и коллегам – настоящее подвижничество. Она кавалер французского Ордена искусства и литературы, потому что всю жизнь пишет про французское искусство, ее книги выходят и во Франции.

- Ваши насмотренность и память потрясают. С чего началось ваше увлечение киноискусством? Как часто вы смотрели кино в детстве и юности?

 - В моем детстве на Васильевском острове, где я родился и всю жизнь живу, было восемь или девять кинотеатров, в том числе был великий кинотеатр «Кинематограф», похожий на «Иллюзион» в Москве, где показывали всю мировую классику, которой не было в советском прокате. Был специальный зал документального кино, куда водили школьников в обязательном порядке смотреть «Обыкновенный фашизм» Михаила Ромма (очень полезная была практика!). Был кинотеатр прощального показа «Балтика», в котором демонстрировали фильмы, срок проката которых заканчивался. Был шикарный Дворец культуры имени Серго Орджоникидзе, который принадлежал судостроительному заводу, гигантский современный для 60-х годов кинотеатр «Прибой» и так далее. Сейчас на Васильевском острове один кинотеатр, в котором идет, как я это называю, «Кунг-фу панда-8» и ничего, кроме этого.

Виноват во всем, конечно, кинотеатр «Кинематограф», потому что туда ходила моя семья – мама, бабушка и дедушка, а я не ходил. А потом в один прекрасный день, когда мне было лет девять, наверное, дедушка заболел и остался дома, я пошел на свободный билет, не зная, что увижу, а это были «Семь самураев» Куросавы. И это было как откровение, озарение: я понял, что кино не только «Фантомас» и любимейшая «Великолепная семерка», которые доставляют чистое, незамутненное удовольствие, мальчишеское и зрительское, но что кино есть окно в загадочный, необычайно привлекательный мир. И все: коготок увяз, всей птичке пропасть…

После этого я начал читать книжки по истории кино, которых издавали много и очень хороших в Советском Союзе. И конечно, ходил в кинематограф по четыре вечера в неделю.

 - А специализация на политической истории кино как возникла?

 - Я как историк по образованию всегда XX веком интересовался, интересовался тем, что происходит. Я уже в шесть – семь лет делал вырезки из газет (они до сих пор лежат в моем архиве). Это может показаться патологией, но у меня сохранилась вырезка об освобождении Сайгона, как сейчас помню, 1 мая 1975 года «Вьетнамские патриоты взяли Сайгон». Или об убийстве Сальвадора Альенде. И я разочаровался в научных занятиях после того, как окончил университет, защитил диссертацию и чуть ли не десять лет проработал в научно-исследовательском институте, научившись прекрасно говорить и писать на птичьем языке, который никому не понятен и никому не нужен. И в один прекрасный день я вышел из чудесного своего института, где было два присутственных дня с 11 утра до трех пополудни, и просто забыл туда вернуться. Я уже работал как журналист.

- Какой это год был?

- Окончательно я забыл туда вернуться в 2000-м и вошел в штат «Коммерсанта», хотя писал для них и раньше. Журналистика была как лекарство от имитации мыслительной деятельности, от никому не нужной игры в бисер. А потом, удовлетворив свою жажду журналистики, я почувствовал, что во мне просыпается историк и что есть любопытные сюжеты, про которые я могу, зная, с одной стороны, кино, а с другой стороны – политическую историю XX века, написать так, как об этом никто не писал. Как правило, историки кино очень поверхностно знают историю политическую, а историки политические мало компетентны в истории искусств.

На этом стыке наук я нашел свою тему, свою нишу – политическую историю кино, которой мне интересно заниматься. Периодически мы обмениваемся информацией с историком советской разведки Сашей Колпакиди. И часто оказывается, что буквально искры вылетают от пересечения истории спецслужб и истории кино.

Вклад России во всемирную бондиану

 Историко-культурный экскурс от Михаила Трофименкова

- Не согласен с утверждением, что в России не было своего Джеймса Бонда. В области «бондовщины» Советский Союз был тоже «на переднем крае цивилизации», потому что еще в 1920 году, когда у большевиков было гораздо больше проблем, чем проблемы массовой культуры, одновременно и Бухарин, и Троцкий, и чуть позже Зиновьев объявили, что «нам нужен «красный Пинкертон», что мы должны представлять классовую борьбу в увлекательных массовых формах. И первым порождением красной пинкертоновщины были «Красные дьяволята», которые тоже стали франшизой, потому что были четыре фильма о красных дьяволятах, причем два последних – это была чистая бондиана. Они ловили вредителей на каких-то островах в Каспийском море, на нефтяных приисках в Баку… Это были красные джеймсы бонды. Их было много.

Бонд – тоже наследник Пинкертона. Было много фильмов и книг в 20-е годы именно в жанре красной пинкертоновщины. Да, много макулатуры. Но надо сказать, что она породила в том числе и «Гиперболоид инженера Гарина», и «Месс-Мент», и «Консервный» завод» Сергея Колбасьева.

Не сразу был принят на вооружение тезис, что наш разведчик лучше владеет головой, чем телом. Это была настоящая революция, которую произвел фильм «Мертвый сезон» в мировом масштабе, потому что впервые на экране появился разведчик, который больше думает, чем действует, и больше молчит, чем говорит.

Это было не сразу, потому что с конца 1920-х годов шла борьба с пинкертоновщиной. Но ее гнали, а она лезла в окно, потому что «Подвиг разведчика» — это же классический пинкертон. Там главное переодевание, главное – вскрыть сейф. Пинкертоновщина продолжала существовать на советском экране и только с начала 60-х годов начала вытесняться представлением о чекисте, который работает головой, который ничем не отличается от обычных советских людей. Наверное, начало этому положил фильм «Государственный преступник» Николая Розанцева по сценарию Александра Галича, где Александр Демьяненко, еще не ставший Шуриком, играл простого, свойского парня в джинсах, который ухаживает за стюардессой, танцует твист и похож на тысячи тысяч своих ровесников, но в то же время работает в большом доме, готовит очень сложную комбинацию по поимке изменника Родины.

Джеймс Бонд – это же герой, который отчасти пародирует самого себя. Бонд в своем кинематографическом обличье очень отличается от книжного Бонда, угрюмого садиста. Экранный Бонд пришел, когда Западу стало понятно, что с красным врагом все не так просто и с ним придется жить, потому что Карибский кризис закончился с нулевым счетом: мы убрали ракеты с Кубы, американцы убрали ракеты из Турции. И тут в разгар кризиса выходит «Доктор Но».

И всегда есть ощущение в фильмах про Бонда, что спасение цивилизации, борьба со СМЕРШ, которой к тому времени уже 20 лет не существовало – все это танцы с врагом, все это понарошку и не может привести к радикальным результатам. Советское кино относилось к этому серьезнее.

Ну и, кроме того, в советском кино до «Мертвого сезона» совершено была табуирована работа советского разведчика за границей, тем более против США и НАТО. Недаром «Мертвый сезон» начинался со вступления Фишера-Абеля, где он объяснял, что «нам иногда в крайнем случае приходится действовать за пределами своих границ». Исключений из правил потом стало становиться все больше. Наши разведчики внедряются в западный мир в кинофильмах «Заблудшие», «Пятьдесят на пятьдесят», «ТАСС уполномочен заявить. Еще, конечно, «Ошибка резидента» и три ее продолжения.

Беседовала Ольга Романова

Продолжение следует.

Поделиться: